«Детства не было, работали на износ»: две непростые истории долгожителей из Петербурга

«Всю жизнь любила наряжаться»

Надежда Васильевна Алексеева в июне отметит 97-летие. «Доктор Питер» застал ее в Госпитале для ветеранов войн во время выписки. Планы на лето у Надежды Васильевны уже расписаны: скоро она полетит отдыхать в Сочи. Говорит, раз в год на юг обязательно выбирается.

Передо нами сидит элегантная женщина. На руке большой перстень с камеей, губы слегка подкрашены, стильная стрижка, а глаза буквально светятся добром и теплом.

— Про личную жизнь рассказывать не буду, — кокетливо заявляет Надежда Васильевна. И сразу понятно, что рассказать она могла многое.

Но мы начали про детство — тяжелое, полное горечи и слез.

— Мне было 12 лет, когда началась война. Я тогда жила с семьей в поселке Морозова в Ленобласти. В сентябре 1941-го в школу мы уже не ходили. Поселок бомбили, летали самолеты, поэтому учительница учила нас у себя дома. Она нам говорила: «Каждый из нас должен чем-то помочь в войне — своим послушанием, своими делами». И я решила пойти на почту — разносила письма с фронта, которых все так ждали.

Сколько страданий я насмотрелась, сколько наплакалась в своем детстве, когда вручала семьям извещения о гибели!..

А в это же время к нам в поселок пришла воинская часть, в которой была женщина-парикмахер. Она мне сказала: «Давай я тебя научу. Будешь работать парикмахером, всегда себе на хлеб заработаешь». Так и вышло.

В голодные, холодные годы уставшие после тяжелой работы женщины все равно думали о красоте. Даже завивки делали. Хотя, конечно, таких модных стрижек, как сейчас, не было. За работу благодарили чем могли. Кто кусочек хлеба даст, кто — мыла кусочек. А голодали мы тогда страшно.

В 13 лет я устроилась санработницей в сортировочный госпиталь, куда привозили раненых. Ухаживала за ними, стригла их. А потом, как немного подлечат бойцов, отправляли их обратно на фронт — кого на Ржевку, кого в Синявино, кого на Невскую Дубровку.

— Как же вы, такая маленькая девочка, смотрели на весь этот ужас? — прерываем мы рассказ Надежды Васильевны.

— Я никогда не была ребенком, всегда большая. У меня была одна кукла, и то до войны. А во время и после войны никаких игрушек не было. Я взрослая стала и работала наравне со взрослыми, и требовалось от меня столько же, сколько от взрослых.

После войны Надежда Васильевна устроилась работать парикмахером и проработала до 85 лет.

— Но и сейчас, если бабушки-соседки попросят подстричь, конечно, подстригу, — говорит она.

Надежда Васильевна вспоминает, как однажды, уже спустя почти 30 лет после войны, ее нашел один солдат, который останавливался в их доме.

— Тогда поселились у нас трое военных. Один из них раненый был. И вот в 70-м году стою я у кресла, работаю. Чувствую, через стеклянную дверь на меня кто-то смотрит. Спиной почувствовала. Обернулась и сразу узнала его. Выскочила тогда, мы обнялись, рыдали оба. Он рыдал от счастья, говорил: «Как я счастлив, что ты жива. Я всю войну и после войны все время думал о тебе, думал, кем ты вырастешь».

Оказалось, он влюбился в мою маму. Когда он у нас жил, мама была уже вдовой, отец умер еще до войны. Но тогда, спустя столько лет, мама его не приняла: у нее уже был другой мужчина.

— Надежда Васильевна, а долгожители в вашем роду были?

— Все долгожители. Мама в блокаду работала на лесоповале в одних ватных штанах и фуфайке, а умерла в 97 лет. Братья до 90 лет дожили. Но сейчас я одна, никого из братьев не осталось.

— Расскажите, как проходит ваш день.

«Лечимся, отдыхаем. Дома всякие дела домашние, тарелочку помыть тоже ведь надо. А я еще и нос сую везде, детей контролирую. Бывают, придут усталые, значит, надо поговорить, помочь. Одна дочка со мной живет. Ей уже 70 лет. Она все время говорит: „Мама, да я ровесница твоя“.

— Какой совет дадите молодежи?

«Живите правильно, не курите, не пейте, питайтесь нормально. У меня недавно лопнула язва в 12-перстной кишке, поэтому питаюсь соответственно своей болезни. Все себе не позволяю».

— Вот вы вроде бы в больнице лежите, но при этом такая нарядная!

— А я всю жизнь любила наряжаться. С меня всегда пример брали. Говорили: хочу так же, как у Надежды Васильевны. Я люблю все красивое. Думаю, это и продлевает жизнь.

«Водил машину до 95 лет»

Этажом выше в терапевтическом отделении проходил обследование 96-летний Анатолий Иванович Изосимов.

— Давление начало прыгать, — объясняет он.

Анатолий Иванович всю жизнь проработал водителем. Говорит, даже сейчас, когда ходить уже тяжеловато, садится в машину и чувствует себя как рыба в воде.

— До 95 лет на машине ездил. В основном на дачу. Реакция до сих пор сохранилась: маленькое препятствие увижу — тут же действую. Но в этом году пока никуда не выбираюсь: здоровье подводит. Так что по машине очень скучаю, — говорит он.

Детства у Анатолия Ивановича, как и у большинства его ровесников, по сути, не было.

— Я родился в сельской местности, на границе Ленинградской и Вологодской областей, и уже с восьми лет начал работать. Занимался боронованием (рыхлением почвы. — Прим. ред.). За мной закрепили лошадь, за которой я должен был ухаживать. Запрягаешь лошадь, забираешься по оглоблям на нее. Женщины боронят, управляют оглоблей, а я — лошадью. Вернешься домой — за скотом ухаживаешь, по хозяйству работаешь.

К сожалению, учился я только до четвертого класса. В пятый класс нам запрещали переходить. Надо было для этого у председателя разрешение брать, а председатель не дает: рабочие руки нужны. У нас и паспортов не было. Я паспорт только в 60-м году получил. Трудовых книжек не было, выходных, отпусков тоже. Работали круглый год.

Окончил четыре класса и начал работать на уровне взрослых. Начал сам пахать: лошадь плуг тянет, а я им управляю. А пахать плугом — это очень тяжелый труд. Работали от зари до зари. Если сенокос, всех колхозников уже в 4 часа поднимали. Так что на детские игры сил уже не оставалось. В озере купались и то только по вечерам — после работы.

До 20 лет я работал в колхозе, потом призвали в армию. Четыре года служил в авиации, обслуживал самолеты-истребители, освоил радиотехнику. В конце службы изучил шоферское дело. А когда демобилизовался, устроился шофером в «Метрострой».

Много было командировок на север — возил лес для шпал. Каждый год для ленинградского метро заготавливали 50 тысяч кубов леса. Потом устроился дальнобойщиком. Возил грузы из морского порта по всему Союзу: в Прибалтику, Украину, Грузию, Армению. Но особо повидать ничего не удалось. График сжатый. Бывает, несколько часов поспишь — и снова за руль.

Так и ездил, пока не получил травму спины. Дело было в Ленинграде. Подъезжаю на фуре к железнодорожному переезду, а шлагбаум закрывается. Я на тормоза — не отвечают, ручной тормоз — тоже. А к переезду уже товарный поезд приближается. Все это было в доли секунды. Смотрю — справа огромная куча снега. Резко сворачиваю руль и влетаю в сугроб. Меня как подбросит! Стукнулся головой об крышу — хорошо, в зимней шапке был. А потом адская боль в позвоночнике, даже вздохнуть невозможно. Как будто кто-то взял меня и перерубил.

Оказалось, сломал два позвонка, а межпозвоночный диск вывалился и пережал нерв, оттого была такая адская боль. Восемь недель лежал в больнице на щите — ни матраса, ни подушки не давали. А потом еще долгие годы лечения и реабилитации.

Попался мне врач — бывший моряк, на подлодке людей лечил. А врач-подводник, он же все уметь должен, он же на подлодку бригаду с собой не возьмет. Очень способный оказался. Говорит: «Есть такая процедура, очень жесткая. Не знаю, хватит ли у тебя терпения». «Что надо, то и делай», — отвечаю.

И вот он берет молоточек, как у невропатологов, только на молотке восемь иголочек, как на патефоне. Ложусь я на живот, и он начинает меня этим молотком бить, будто мясо отбивает. Кровь брызжет, я в подушку зубами вцепился от боли, но молчу. А нужно это было, чтобы мышцы расслабить. Потом этот же врач придумал укол делать в позвоночник длинной такой иглой. Он после процедуры спрашивает: «Ну как, ногу можешь поднять?» «Я — говорю — после таких процедур уже все могу». Такие они болезненные были.

— А у вас родители были долгожителями?

«Не было. Отец в 60 лет скончался от рака легких. Он очень много курил. Может, поэтому я в жизни никогда к сигарете и не притрагивался. Нас было пятеро братьев. Я — самый младший. К сожалению, братьев давно уже нет, я один остался.

— Как думаете, в чем секрет вашего долголетия?

— Наверное, в работе, в работе с самого детства. Мой трудовой стаж — почти 52 года. Всегда в труде. В свободное время — на даче. Дачу, кстати, сам строил. Надо обязательно чем-то увлекаться, и чтобы это занятие было связано с движением.

Комментарий врача: «Общение продлевает жизнь»

— Наверное, это такое поколение людей. Они много чего увидели, жили и работали на пределе, и это закалило их характер, их физическое состояние. Это более крепкие люди, — говорит Татьяна Кечина, врач-невролог 30-го неврологического отделения Госпиталя ветеранов войн.

Я даже по своим родным смотрю. Моя бабушка в 86 лет снег с крыши сама скидывала. Мои пациенты мне часто говорят: люди сейчас жесткие, раньше были добрее, больше помогали друг другу. Если у кого-то что-то случалось, всей коммуналкой выручали. А теперь не каждый сосед тебе дверь откроет.

Люди, пережившие войну, знают, как на самом деле бывает плохо. Они не любят об этом вспоминать, не копаются в этом негативе. Но с ними надо общаться, разговаривать. Они и сами говорят: «Вы можете нас таблетками не кормить. Просто приходите с нами поговорить».

Многие пожилые люди не социализированы, живут одни, редко кто живет с родными, на улицу выходят нечасто, разве что с соседкой на лавочке пообщаться. Поэтому такие пациенты часто просят большие палаты, где много людей, чтобы можно было поговорить.